Алексей Дедушкин (a_dedushkin) wrote,
Алексей Дедушкин
a_dedushkin

Categories:

Октябрь-ноябрь 1917 в Москве. ч.2

Продолжение. Начало ЗДЕСЬ
На рассвете 3 (16) ноября 1917 года Кремль был взят большевиками.


Кремль. Полковая пушка после боёв. Ноябрь 1917 г.

К вопросу о так называемом "расстреле" революционных солдат юнкерами в Кремле.
Выношу свой коммент из предыдущего поста сюда:
"Рассказ очевидца т.н. "расстрела": "...Ворота Кремля все были заперты. Передавали, что около 5 часов утра юнкера прислали ультиматум сдаваться. Большевики отказались: их было здесь около 600 человек. Раздался пушечный удар в Троицкие ворота , еще и еще. Юнкера ворвались, и после небольшой, по-видимому, схватки большевики сдались...


...Нам с архиепископом Кириллом, тогда Тамбовским, нужно было идти на заседание Собора. И мы вошли, направившись к тем же Троицким воротам , около которых собраны были и пленные большевики... И тут разразилась катастрофа. Наверху, вероятно, на этой самой башне, были ещё большевистские пулемёты. Около пленных ходили группы юнкеров-победителей И вдруг на всех них, без разбора, полился огненный поток пуль... Юнкера и солдаты стали падать как подкошенная трава. Скоро пулемётчика «сняли» выстрелами снизу, и опять наступила тишина. Только я сам видел как наросла за эти несколько минут гора трупов...» (Митрополит Вениамин (Федченков). На рубеже двух эпох. М, 1994. с. 162).

Об этом же эпизоде, известном в советской историографии как расстрел юнкерами солдат 56 запасного полка , архиепископ Кирилл сообщил членам Собора со слов прапорщика – участника штурма: «Утром часть большевиков объявила, что они сдаются. Комендант был арестован юнкерами. Но когда юнкера вошли в ворота Кремля , их встретили огнём. Юнкера, возмущенные, окружили большевиков и готовы были растерзать их на части, но офицеры не допустили до этого. Обезоружили бунтовщиков. Их было до 500 человек. Тогда началась стрельба из арсенала, с чердаков, подвалов. Многие прятались, где могли. Переполох был полный». (Деяния Священного Собора Православной Российской Церкви 1917 – 1918 гг. (далее – «Деяния») М, 1994. кн. 3 с. 11).
В своём обращении на Поместном Соборе святитель Тихон остановился и на эпизоде расстрела солдат 56 - го запасного полка , будто бы имевшем место при занятии Кремля юнкерами: «Нашему посольству в Военно-революционном комитете рассказывали, что юнкера в Кремле расстреляли солдат, попавших к юнкерам в плен. Но жители Кремля решительно отрицают это. В действительности было так, что юнкера выстроили солдат-большевиков во фронт, но в это время сами же единомышленники солдат из арсенала стали стрелять по юнкерам и солдатам и убили несколько солдат и двух юнкеров. Трупы этих убитых самими же солдатами и были закопаны в Кремле в землю. Поведение юнкеров жители Кремля одобряют» («Деяния…» с. 88).


Б.Кустодиев. Москва I. Вступление. 1905г.
Но я бы назвал эту картину "Апофеоз революции". Любой революции...


Витрина магазина братьев Пате. Ноябрь 1917 г.


Бетонированная трамвайная платформа. Октябрь 1917 г.
Эту «бетонированную», как тогда говорили, трамвайную платформу большевики использовали в октябрьских боях в Замоскворечье. Обив досками вагон и насыпав в прослойки песок, рабочие создали таким образом самодельный бронепоезд. Его использовали при наступлении по Каменному мосту, до тех пор пока провода не были перебиты.


Беклемишевская башня. Ноябрь 1918 г.
Фото из инета, а посему разрешение никакое.

В. Ходасевич
2-ГО НОЯБРЯ 

Семь дней и семь ночей Москва металась
В огне, в бреду. Но грубый лекарь щедро
Пускал ей кровь - и, обессилев, к утру
Восьмого дня она очнулась. Люди
Повыползли из каменных подвалов
На улицы. Так, переждав ненастье,
На задний двор, к широкой луже, крысы
Опасливой выходят вереницей
И прочь бегут, когда вблизи на камень
Последняя спадает с крыши капля...
К полудню стали собираться кучки.
Глазели на пробоины в домах,
На сбитые верхушки башен; молча
Толпились у дымящихся развалин
И на стенах следы скользнувших пуль
Считали. Длинные хвосты тянулись
У лавок. Проволок обрывки висли
Над улицами. Битое стекло
Хрустело под ногами. Желтым оком
Ноябрьское негреющее солнце
Смотрело вниз, на постаревших женщин
И на мужчин небритых. И не кровью,
Но горькой желчью пахло это утро.
А между тем уж из конца в конец,
От Пресненской заставы до Рогожской
И с Балчуга в Лефортово, брели,
Теснясь на тротуарах, люди. Шли проведать
Родных, знакомых, близких: живы ль, нет ли?
Иные узелки несли под мышкой
С убогой снедью: так в былые годы
На кладбище москвич благочестивый
Ходил на Пасхе - красное яичко
Съесть на могиле брата или кума...

К моим друзьям в тот день пошел и я.
Узнал, что живы, целы, дети дома,-
Чего ж еще хотеть? Побрел домой.
По переулкам ветер, гость залетный,
Гонял сухую пыль, окурки, стружки.
Домов за пять от дома моего,
Сквозь мутное окошко, по привычке
Я заглянул в подвал, где мой знакомый
Живет столяр. Необычайным делом
Он занят был. На верстаке, вверх дном,
Лежал продолговатый, узкий ящик
С покатыми боками. Толстой кистью
Водил столяр по ящику, и доски
Под кистью багровели. Мой приятель
Заканчивал работу: красный гроб.
Я постучал в окно. Он обернулся.
И, шляпу сняв, я поклонился низко
Петру Иванычу, его работе, гробу,
И всей земле, и небу, что в стекле
Лазурью отражалось. И столяр
Мне тоже покивал, пожал плечами
И указал на гроб. И я ушел.

А на дворе у нас, вокруг корзины
С плетеной дверцей, суетились дети,
Крича, толкаясь и тесня друг друга.
Сквозь редкие, поломанные прутья
Виднелись перья белые. Но вот -
Протяжно заскрипев, открылась дверца,
И пара голубей, плеща крылами,
Взвилась и закружилась: выше, выше,
Над тихою Плющихой, над рекой...
То падая, то подымаясь, птицы
Ныряли, точно белые ладьи
В дали морской. Вослед им дети
Свистали, хлопали в ладоши... Лишь один,
Лет четырех бутуз, в ушастой шапке,
Присел на камень, растопырил руки,
И вверх смотрел, и тихо улыбался.
Но, заглянув ему в глаза, я понял,
Что улыбается он самому себе,
Той непостижной мысли, что родится
Под выпуклым, еще безбровым лбом,
И слушает в себе биенье сердца,
Движенье соков, рост... Среди Москвы,
Страдающей, растерзанной и падшей, -
Как идол маленький, сидел он, равнодушный,
С бессмысленной, священною улыбкой.
И мальчику я поклонился тоже.

                         Дома
Я выпил чаю, разобрал бумаги,
Что на столе скопились за неделю,
И сел работать. Но, впервые в жизни,
Ни "Моцарт и Сальери", ни "Цыганы"
В тот день моей не утолили жажды.

Tags: 1917, Москва, довоенные фото, революцьённая Москва
Subscribe
promo a_dedushkin april 25, 2010 20:47 209
Buy for 200 tokens
Давно я хотел написать о Рождественке. Материала много, поэтому разобью на три части. Рождественка – тихая улица в центре Москвы. Неглинный верх. Всё моё детство связано с ней. Здесь я жил, здесь ходил в школу, гулял с друзьями.… Каждый закоулок, каждый двор был нами обследован и изучен.…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 35 comments